Главная » Архивы-2 » Один день газеты в Израиле или Левкои не пахнут

Один день газеты в Израиле или Левкои не пахнут

Виктория Мунблит, 2008

Один деньПри оказании различных услуг желательно воспользоваться добровольной сертификацией соответствия. В различных областях деятельности, будь то пищевая промышленность или интеллектуальная деятельность, любой потребитель хочет видеть подтверждение того, что услуга будет оказана в соответствии с государственными нормами.

Литературный труд без особых секретов

Я была литературным ребенком, выросшим в литературной среде, с мамой-писательницей, дедом-писателем и домом, утрамбованным бесконечно шляющимися по нему писателями, журналистами, редакторами и прочей нечистью. И очень рано выяснилось, что литературный труд, точнее его изнанка, для меня лично не таит в себе никаких секретов.

Обнаружилось это так. К нам, в первый класс, пришла живая писательница, что достаточно потрясло моих одноклассников, но никак не меня. Была она автором одной-единственной книги о зверушках, которая называлась как-то не то «Котятам о дитятах», не то «Ребенкам о зверенках».

Видимо, для установления контакта с малолетней аудиторией или же просто для разгона писательница решила начать с риторического вопроса: «Знаете ли вы, дети, как рождаются книги?»

Дети не знали. Но я не могла оставить этот вопрос риторическим и победно взметнула руку.

— Ну, Виточка… – ласково позволила учительница и заранее горделиво покосилась на писательницу.

Я затарахтела скороговоркой первой ученицы.

— Сначала надо отдать рукопись идиотке-машинистке, которая призвана выпить всю кровь у моей мамы своими опеч… опеч… очепатками. Затем купить коньяк для редактриссы, которую зовут Падла. Тогда книга встанет в план. Еще надо стоять у художника… А, нет, надо стоять над головой у художника…

Меня прервали. Учительница ничего не понимала. Писательница как-то блудливо прятала глаза. Разгон для контакта с аудиторией, может, и получился, но в каком-то не том направлении.

***

Я вспомнила об этом только для того, чтобы показать: к тому времени, как я начала собственную журналистскую деятельность, никаких иллюзий по поводу этой работы у меня уже не оставалось. Но даже я не была готова к тому, что представляет из себя.

Утро

Один день газеты Писатель и спортивный обозреватель Марк Зайчик тихо томится за компьютером. У него на экране уже полчаса висят слова «В этом спортивном поединке честь нашей державы защищали…». Назвав Израиль державой, Зайчик несколько погорячился, но никакой другой синоним с утра и с похмелья в голову не лезет и потому Зайчик томится.

Томящийся Зайчик есть зрелище впечатляющее. Носитель этой детской, нежной фамилии обладает двумя метрами в высоту и приблизительно столькими же в ширину.

Рядом с ним стоит вечно неистовый поэт Михаил Генделев. Он так же агрессивен, как его кумир Мандельштам. Поэтому Генделев – сорок килограмм поэта в длинном кожаном плаще – наскакивает на Зайчика. Удрученно вглядываясь в собственную фразу, Зайчик басит:

— Миша, если вы не уйметесь, я вас обижу ногой.

Редактор Боря Камянов пытается сфокусироваться на тексте, который прислал Наш Корреспондент С Места Событий. «Всюду раздавались стоны и крики убитых и раненых…». Впрочем, обычно гениальному редактору Боре сейчас наплевать. Накануне они поддавали вместе с Зайчиком.

Сегодня остается только лечить подобное подобным, и за компьютером у Бори нагреваются пол-литра. Их сладостный момент еще не наступил, но физическое присутствие этой бутылки и Боря, и Зайчик чувствуют каждой молекулой своего истомленного организма.

Я ваяю гороскопы. Наша астрологиня ушла в отпуск, и хотя я лично никакого отношения ко всей этой эзотерике не имею, предсказывать людям судьбу поручили мне. Я занимаюсь этим вдохновенно. Зная, что главный редактор Эдичка Кузнецов, с которым я накануне поцапалась, родился под созвездием Рыб, я пророчу злосчастным водоплавающим неисчислимые бедствия, вплоть до извержения вулкана в их собственной квартире.

Полдень

Боря наконец понял, что в фразе «Всюду раздавались стоны и крики убитых и раненых…» есть нечто лишнее, и убрал слово «раненых». Поэт Генделев растворился, видимо, все-таки обиженный ногой Зайчика. Я уже полчаса сижу в туалете. Дело в том, что в редакцию явился искусствовед, чью книгу я… ну, мягко говоря, раскритиковала. Теперь он жаждет непосредственного общения со мной; я же, замуровавшись в женском туалете, догадываюсь, что теперь проведу в нем остаток жизни. Зайчику становится меня жалко, и когда искусствовед в третий раз пролетает мимо него с кличем «Где эта сволочь Мунблит?», он поднимается во весь свой двухметровый рост и басит:

— Ну, я – Мунблит. Дальше что? Искусствовед оседает. Потом лепечет:

— Но она же женщина…

— Она не женщина, она – псевдоним. Мой псевдоним, — размеренно сообщает Зайчик, как-то плотоядно поглядывая на искусствоведа.

— А фотография?..

— Ну, фотография… Моя это фотография. Вы что, хотите сказать, что я на ней похож на женщину?! – грозно вопрошает Зайчик под сдавленное похрюкивание остальных сотрудников.

— Ни в коем случае… то есть ни в коем ракурсе…

С этими словами искусствовед улетучивается – видимо, в том же направлении, что и обиженный ногой поэт Генделев.

Вечер

Вновь прискакал искусствовед. Что-то все-таки его насторожило в диалоге с Зайчиком, и теперь он рвется к главному редактору. Туда его не пускают. Секретарша самоотверженно врет, что Кузнецова, во-первых, нет, а, во-вторых, у него совещание. Искусствовед безумеет. В это время отдохнувший Эдичка Кузнецов выходит из своего кабинета и с большой кружкой и блаженной улыбкой шествует к кипятильнику. На него налетает искусствовед и вопит:

— Я хочу видеть Кузнецова! Где Кузнецов?! Где он?

— А кто его знает, — все так же блаженно улыбаясь, ответствует Эдичка.